Как мой прадед бежал из фашистского плена

Мой прадед – Мороз Кирилл Николаевич – участник Великой Отечественной войны. Ему сейчас 95 лет, и я рад, что он жив и рассказывает о том, что ему  удалось пережить в самую страшную из всех войн.

 Он был ранен осколком мины и с перебитыми ногами  лежал, истекая кровью. Уже в начале войны в 1941 году он был награжден медалью «За отвагу». Думаю, что в то тяжкое время, когда Красная Армия отступала, ведя тяжелые бои с фашистами, теряя города и села, награждали не всех. Не до наград было. Но раз деда наградили, то, конечно, было за что: надо было совершить такой подвиг, который даже разочарованному неудачами командованию понравится.

Однако сколько я ни пытался узнать у деда о его подвиге, он переходил на рассказ о совершенно другом и тяжелом эпизоде из его военной биографии. Дед часто рассказывал о том, как он, попав тяжело раненным в плен, бежал из концлагеря.

 В лагере ежедневно умирали десятки наших солдат. Дед держался изо всех сил. Через месяц или два кость ноги кое-как срослась. И хоть он был слабым, немощным, немцы почему-то его не тронули. Обычно с доходягами  обходились они просто: расстреливали, если те сами не умирали. Дед смастерил для себя из попавшегося материала что-то вроде костылей и начал кое-как передвигаться по заснеженному пространству лагеря.

Через колючую проволоку немцы бросали пленным мерзлую свеклу. Тем и жили. Иногда к лагерю пробирались местные жители, быстро подавали печеную картошку и даже хлеб. Немцы смотрели на доходяг иногда снисходительно, но для острастки постреливали. И не мимо. Жертвами их становились многие. Деду и тут повезло.

Зимние холода крепчали, и условия для многих стали совсем невыносимыми. Пленные вымирали. Однако привозили новых, и лагерь не пустовал.

Среди пленных оказался земляк деда. Он шепнул ему: «Жди, за тобой приедет отец. Партизаны устроят тебе побег».

Дед верил и не верил. Он думал: «Как за сотню километров к нему может добраться отец по оккупированной территории?» Но готовился к побегу.
  Однажды дед услышал, как громко стали смеяться немецкие постовые на вышке. Они показывали руками в поле. Там, в снежной мути (мела метель), по полю передвигалась что-то похожее на корову. Она тащила небольшие сани, наполненные сеном. Корова утопала в сугробах, таща огромное вымя по пушистым, свежим наметам. Дед, как и все пленные, вглядывался в приближающееся чудо. И когда «чудо» уперлось рогами в колючую проволоку, дед в вознице, сидевшем на сене в санях, признал отца.

Он не помнит уже, как он объяснял своим товарищам, что приехали за ним. Но они поняли все. Дед так обессилел, что сам к колючему забору дойти уже не мог. Он так исхудал, что был похож на воробья, вконец истощенного и умирающего. Пленные его товарищи схватили на руки и быстро понесли к возу, в который была запряжена корова. Немцам было не до него. Возница щедро угощал их салом, припрятанном в сене, самогоном. И они, гогоча и бия по крупу коровы ладонями, восклицали: «Вас фюр айн Штуте гевандт!» (Что за ловкая кобыла!).

Пленные тем часом перебросили деда через забор  в сани. Корова дернула с места в карьер и помчалась в сторону дома с такой проворностью, что немцы от неожиданности еще громче гоготнули сообща, а когда сообразили, что потеряли пленного, то для порядка выстрелили пару раз из винтовок вдогонку убегающей корове, а потом успокоились, довольные уже тем, что имеют сало и самогон. К тому же такой пленный, какой был дед, совершенный доходяга, им совершенно был не нужен: его все равно, как полагали немцы, ожидала неминуемая смерть.

Надвигалась зимняя ночь, а корова и не думала останавливаться. Ей хотелось домой – в теплый хлев. Она бежала, минуя дороги и заставы. Только раз она наскочила на немецкий пост. Но верным аусвайсом для гитлеровцев служило припасенное сало и самогон, а копошащееся в сене существо, похожее на человека, так походило на смерть, что они только отворачивались и кричали вслед, чтобы быстрее проваливали. Дед их так  и понимал. И был бесконечно этому рад. Корова вроде тоже что-то понимала и бежала по белому безмолвию, верно определяя путь к родному дому, до которого было еще почти сто верст.